Путевые заметки

Леонид СОРОКА© 2004 г. www.copoka.com

МЕНЯЮ ТАШКЕНТ НА ПАРИЖ

Когда главный редактор «Форвертса» узнал, что я еду в Париж, он не без  ехидства спросил у меня:

- А в Ташкент не хочешь? – намекая на известные события, произошедшие там накануне.

Событий сейчас происходит много. И читателю уже надо напоминать, что в конце июля, когда я готовился улетать в Париж, в Ташкенте произошли два взрыва - возле израильского и американского посольств.

Так или иначе, но я ответил редактору на его вопрос, что в Ташкент вместо Парижа я не хочу. Во-первых, потому, что в Ташкенте я уже был, а в Париже еще нет. А во-вторых, насчет бегства от опасных мест, то сейчас на всем нашем шарике безопасных не просматривается. И Париж точно в их число не входит. Забегая вперед, скажу, что хоть и за все десять дней моего пребывания на берегах Сены ничего чрезвычайного не произошло, и у посольств Израиля и США, а также других стран никто не взрывался, но когда я вернулся, то мне наша новая парижская знакомая Лена Орио, которая под эгидой Министерства туризма Франции у собора Парижской Богоматери даёт советы русскоязычным туристам, написала: «У нас почти сразу после вашего отъезда искали бомбу на площади Нотр-Дам, мы даже вынуждены были закрыть киоск  минут на 10-15, пока одну из найденных сумок взрывали.»

На этом вступительную часть, в которой автор оправдывается перед главным редактором, почему вместо репортажа из Ташкента он посылает репортаж из Парижа, можно считать законченной.

А что до главной части, то тут тоже не обойдется без оправдывающегося тона. Как представитель еврейской газеты я вроде бы должен был сразу же взять быка за рога и повернуть этого быка мордой в сторону еврейской жизни. Но человек грешен, и хотелось всё же поначалу узнать, как он выглядит – этот воспетый и обруганный Париж, одно имя которого давно уже стало символом самых противоречивых явлений, чувств и ассоциаций. И пока мы не вступили на брусчатку парижских улиц (там, где её во время студенческого бунта 1968-го года разобрали камнеметатели, она уже покрылась асфальтом) я хочу сделать маленькое отступление. Касается оно прозвучавших не раз и не два вопросов: «Ну, как там эти антисемиты-французы?»

Когда мы пятнадцать лет назад приехали в Израиль, уже поживший в стране к тому времени много лет врач Толя Гришкан спросил:

- Известно ли вам, чем Израиль отличается от других стран?

И сам же ответил:

- Во всех странах когда вы поступаете на работу,  то обычно интересуетесь, а как этот начальник относится к евреям. И только в Израиле вы спрашиваете, как этот еврей, ваш будущий начальник – нормальный мужик?

Такой вот ликбез мы получили и нашли его в чем-то справедливым. Но поскольку мы все-же пишем о Париже, то и вернемся в него. Когда мы прилетели и поселились в недорогой гостиничке “Londres at Anvers” на бульваре Магента, 133 – а это на границе с Монмартром, то прежде всего захотели поставить главные «птички», побывать, к примеру, в кафе «Ротонда» на бульваре Монпарнас, где, как я вычитал «в 1913-м году Илья Эренбург предавался унынию над чашкой давно выпитого кофе, тщетно ожидая кого-нибудь, кто освободит его, заплатив терпеливому официанту шесть су.» Увы, сегодня «освободитель» Ильи Григорьевича шестью су бы не отделался. Но о парижских ценах поговорим в другом месте. Не будем материальным сразу же опошлять рассказ об этом романтическом городе, воспетом поэтами и прозаиками, живописцами и просто певцами. Их имена у всех на слуху, и не стану уподобляться туристскому путеводителю. Хотя и не упомянуть Триумфальную арку, на крышу которой мы вечером поднялись во второй день нашего пребывания (первого  едва хватило на устройство в гостинице и на музей Родена, в тот день открытого для широкой публики бесплатно) тоже нельзя. А с крыши Триумфальной арки мы обозрели ночной Париж и его сходящиеся в одной точке бульвары, чтобы потом не раз и не два их промерять ногами, «апье» как подсказали нам французы. Вообще мой хороший знакомый Володя Добин предупредил меня, что Париж – это ноги. Его формулу я часто вспоминал, ощущая гудение в конечностях и полностью отбитые ступни. Тем не менее стоило нырнуть в душ после десятичасового кросса по парижским улицам и переулкам, по паркам и дворцам окрестностей – Версаля и Фонтебло, и всё снималось, оставалась только тихая музыка, которая перемежалась воем полицейских машин, они почему-то по нашей Магенте носились всю ночь с включенной сиреной. Заранее предупреждая преступников, что ли?

Уж раз зашла речь о полиции, попробую восстановить одну картинку, которую я наблюдал в районе, в котором мы жили. Надо сообщить, что он очень сильно арабизирован. То-есть рынок абсолютно весь состоит из арабских продавцов. И знаменитое «Я-Алла!», звучит там так, как и в Израиле. Так получилось, что я в ожидании жены, отправившейся на покупки сувениров, провел около часа на лавочке на бульваре Роше Шуар. Я расположился на средней части, там, где деревья разделяют улицу надвое, и наблюдал, как по четной стороне возле ресторана "El-Marsa” по тротуару  шастали трое арабов – один уже вполне в возрасте, двое других помоложе и пытались всучить прохожим то пакет с каким-то трикотажем, то часы, то ожерелье, то небольшие подозрительные пакетики.. Прохожие делали вид, что не замечали их,  кое-кто отмахивался, кто-то из люда попроще с любопытством на секунду останавливался, и тут же уходил от назойливых продавцов. А на самом бульваре неподалёку от меня расположилась другая компания арабов, как бы прикрывая тротуарных «работников». И вдруг я увидел, как бегающих по той стороне «коробейников» словно ветром сдуло с тротуара, и они присоединились к моим соседям. Через минуту после этого вдоль бульвара медленно проехала полицейская машина.  Копы внимательно осмотрели из окна машины тротуар. После их отъезда, выдержав небольшую паузу, торговцы снова вышли в люди. И так происходило в течение часа четырежды – четырежды их смывало за минуту до проезда патруля. Казалось, что предупреждают их если не из самой патрульной машины, то, видимо из места, откуда она выезжает. И, наконец, произошло следующее – мои торговцы вдруг опять метнулись с тротуара на бульвар и панически быстро попрятали свой товар. Один ткнул его под передние колеса машины, припаркованной у бульвара, второй свой пакет засунул под сваи будки кассира находящейся тут же детской карусели. И буквально через минуту на бульваре появились двое мужчин в штатском, о профессиональной принадлежности которых, как говорится, было написано крупными буквами у каждого из них на лбу. Один весьма крупного телосложения с короткой борцовской шеей, второй же длинный каланча с рюкзачком за спиной, видимо, чтобы косить под туриста. Но на туриста он был похож как Винни Пух на тучку. Длинный, видимо, младший по званию, принялся заглядывать под машины и под будку. Но заглядывал как-то не очень тщательно, и, конечно же, так и не увидел пакеты, которые прекрасно видел я. Крупный наклонился к окну кассира карусели и, показав ему удостоверение, о чём-то попросил. Видимо, сообщать, если что-то заметит. Сейчас этот кассир разгонится доносить, подумалось мне. Ему тут с арабскими урками с утра до ночи рядом находиться. Да они, если что, раскрутят его на его же собственной карусели и запустят заместо спутника над Парижем.

Детективы удалились. А компания, которую они пытались прищучить, видимо, на этот раз всерьёз напуганнная, отдалилась на сотню метров от места постоянного кучкования и уселась на травке, более не решаясь приступать к активной деятельности.

От злачных мест, описанных выше, до классического Монмартра пешком (а по Парижу, как я уже успел заметить, только и надо передвигаться этим видом транспорта) минут двадцать. И в один из вечеров, поменяв ежедневный туристский затрапез на относительно нарядную  одежду и сказав себе «Народ к разврату готов», мы отправились к знаменитой розовой мельнице, она же «Мулен руж» - место, где родился канкан, и которое ну никак нельзя пропустить туристу. Признаюсь вам по секрету – мы его пропустили, и пока живы. То-есть, мы посмотрели снаружи на здание варьете и даже спросили, где продаются билеты и почём они. Нас успокоили, что билетов нет – заказывать их надо заранее по телефону (и тут же вручили карточку с номером), а стоит посещение раскрученной среди туристов «Мельницы» 220 евро для пары. Ну, если мы находимся в стесненных материальных обстоятельствах, то можно придти на сеанс в 23:00 и там не будет закусок, а только бокал шампанского, зато билет будет стоить нам на двоих всего-то 180 евро. С ценами всё было бы ничего, в цифрах они очень похожи на израильские, если бы не  неприятная привычка всё время в уме умножать это цифры на 5.6 – именно столько шекелей стоит новая европейская валюта сейчас. А умножив, мы как-то сразу грустнели. Впрочем, один продукт в Париже действительно намного дешевле, чем у нас (даже после умножения) – это вино. Как бы мы ни относились к этим «лягушатникам», которые в трудную минуту готовы кинуть своих союзников и благодетелей, но вина их от этого не становятся хуже. Признаюсь честно, к концу поездки мы были уже вполне квалифицированными дегустаторами.

Леонид Сорока с парижанкой возле Мулен Ружа, © Leonid Soroka, 2003-2004

 - А как тебе парижанки? – ещё один дежурный вопрос, который часто повторялся после моего возвращения.

О парижансках я мог сказать только то, что у тех, которых я встречал, профиль и анфас были гвинейского или конголезского происхождения. В том числе и у девушек на Монмартре, стоявших в тоскливом ожидании клиентов. У одной из них на сгибе черной руки белела ленточка лейкопластыря, закрывшего неудачно сделанную инъекцию. Впрочем, моё впечатление о некой излишней темноватости кожи парижанок было объяснено одним мои приятелем так:

- Ну что ты хочешь? Ты же ходил пешком и ездил в метро и в автобусах. А настоящие парижанки ездят в автомобилях.

Пришлось признаться, что в этом доводе имеется свой резон.

Дни, когда мы находились в Париже – а это была первая половина августа – вообще отмечены массовым отъездом парижан на  отдых. Так что в основном и встречался нам на пути свой же брат турист. К тому же нередко и изъяснявшийся на великом и могучем. Так, в гостинице за соседними столиками расположились мы, рядом семья казахских немцев, живущая в Германии, а за третьим столиком некий агроном-изобретатель из Подмосковья, прибывший предлагать, по его утверждению, в Сорбонну свои изобретения по части консервирования ягод и фруктов между двух спрессованых полиэтиленовых пленок. Агроном, ходил все дни в синем в полосочку костюме и голубом галстуке, с чемоданчиком, в котором были образцы – их он показывал всем подряд. Когда он впервые услыхал, как мы переговариваемся с немцем Альбертом по-русски, выкрикнул:

- О, земляки! Откуда?

А узнав откуда без особой иронии заключил:

- А, перебежчики!

Потом, правда, перебежчиков этих он тут же взял за пуговицы. С близкого расстояния было заметно, что волосы изобретатель подкрашивает в темнокаштановый цвет. Отведя нас в сторонку в холле отеля, он принялся подробно рассказывать, какие выгоды сулит человечеству его изобретение и как его не поняли в российском Министерстве обороны, где сперва пообещали выделить деньги на разработки сухих пайков для десантников, а потом передумали. Безо всякой видимой связи изобретатель перешел на свою версию разгадки секрета плащаницы с проступившим очертанием Христа, достал блокнот и принялся писать формулы и рисовать графики. В этом месте нам пришлось прервать его, потому что хоть и коллекционирование любопытных типов также входит в задачу путешественника, но ведь сам Париж еще впереди, неведомый и загадочный. И мы вынуждены были прервать нашего Пастера-Гей-Люссака.

Ещё не исходив Париж вдоль и поперёк, решили мы выбраться за его пределы. Целью нашей было посещение кладбища в пригороде Сент-Женевьев-де-Буа, где похоронен Виктор Платонович Некрасов. И ранним утром мы сели на электричку и отправились к Вике, как любовно называли Виктора Платоновича Некрасова все, кто его знал близко. Этому русского человека евреям надлежало бы возвести в ранг святого или, как это принято в еврейской традиции, великого цадика. Впрочем, он и теми почестями, которые имел при жизни, включая Сталинскую премию, дорожил не слишком. Гораздо важнее для него была высшая справедливость и борьба с подлостью. Не знаю, нужно ли напоминать читателю, ну разве самому молодому, что только благодаря Виктору Неркасову на месте Бабьего Яра не был построен стадион. Мне помнится, как во время полуподпольного митинга в день 25-летия со дня этой трагедии он, взобравшись на небольшой валун, стоявший в рощице на месте расстрела почти двухсот тысяч евреев, сказал: «Да, не только евреи погибли здесь. Но мы, русские и украинцы, должны всегда помнить, что евреи погибли только за то, что они евреи». А потом появилась памятная его заметка в несколько строк в «Литературной газете», где он написал, что был поражён, узнав о планах строительсва стадиона в Бабьем Яру. В какую умную голову, спрашивал он с сарказмом, пришла мысль устроить так, чтобы на месте величайшей трагедии человечества резвились детишки с мячом. К счастью, планам «строителей» не дано было осуществиться. Но зато их планы выжить неудобного, непредсказуемого Некрасова, вытолкнуть его подальше с глаз долой им удались. В 1973 году из-за смелых выступлений и в печати и устно Некрасов был исключен из партии, а в 1974 году при обыске у писателя были изъяты все рукописи. В том же году он был вынужден уехать во Францию, зная, что назад его уже не пустят. Поселился он в Париже. И отсюда, из Парижа продолжал бороться за то, чтобы была увековечена память невинных жертв. Кстати, когда дело о будущем памятнике в Бабьем Яру дошло до ЮНЕСКО, из Киева поехала в Париж заместительница министра культуры Украины, пытаясь убедить «мировую общественность» в том, что памятник уже давно в работе. Врала, разумеется...После неё на трибуну ЮНЕСКО вышел Виктор Некрасов и сказал, что по словам этой дамы всё выглядит пристойно, на самом же деле Бабий Яр давно превратили в отхожее место: туалетов нет, летними вечерами там собираются бомжи и проститутки... Это надругательство над памятью погибших. Всё это вспоминалось, пока мы ехали в электричке к месту, где нашел свой вечный покой Вика, скончавшийся в Париже 3 сентября 1987 года. За окном электрички мелькали здания пригородной промзоны, змеились черные граффити по бетонным стенам на немыслимой высоте. Всё как у людей. Напротив нас расположилась ярко накрашенная молодая женщина со смелым вырезом на груди. Рядом с ней стоял чемоданчик на колёсах. Услыхав русскую речь, включилась в разговор.

- Вы тоже в Сент-Женевьев-Де-Буа? А куда?

Узнав, что на кладбище, весьма удивилась:

- Охота вам тащиться по жаре на кладбище. А кто там похоронен?

Имя Виктора Некрасова оставило ее равнодушной. А услыхав имена Бунина и Галича, оживилась:

- Конечно, слышала что-то такое. А я вот к жениху еду, - сообщила грустным голосом. – Он у меня там в психушке.

Встретив наш вопросительный взгляд, разъяснила:

- Родственнички, богатые евреи, упрятали его туда от меня. За свои миллионы испугались. А вы откуда? – поинтересовалась наша спутница. Узнав, что из Израиля, оживилась.

- Бывала я у вас. В Ашдоде у меня друзья живут. А я сама из Ленинграда, уже почти семь лет как в Женеве. У меня там небольшая финансовая компания на пару с братом. Ненавижу этих французов. Вы ведь евреи? – задала она риторический вопрос. И продолжила: - А они такие антисемиты. И вообще все они сволочи. По-английски говорить не хотят. Такси в этом занюханном Сент-Женевьеве днём с огнём не найти. И евреи французские тоже хорошие сволочи, - добавила она, имея в виду, конечно, родственников своего жениха, не желающих делиться капиталом с заезжей русской дамочкой, окрутившей наивного мальчика с неустоявшейся психикой.

Тем временем электричка подошла к нашей остановке. И мы со своей спутницей вышли на площадь перед вокзалом. Автобус, идущий в сторону кладбища, уже стоял и ждал нас. А «невеста», продолжая честить французов, евреев и таксистов, двинулась в противоположном направлении, кинув нам на прощанье:

- Ничего, я до Ширака дойду, но своего добьюсь.

Леонид СОРОКА© 2004 г. - www.copoka.com