«ТАЛАНТАМ НУЖНО ПОМОГАТЬ...»

Памяти Льва Озерова

Начну эти заметки стихами не озеровскими, а Бориса Слуцкого:

Умирают мои старики,

Мои боги, мои педагоги,

Пролагатели торной дороги,

Где шаги мои были легки.

И что особенно горько, продолжу стихи прозой, умирают они Там, а известие об их кончине долетает до нас сюда как свет далеких звезд. О том, что не стало Льва Адольфовича Озерова, учителя не только моего, но и многих, находящихся ныне весьма далеко от Москвы, я узнал из статьи Инны Стессель, моей коллеги-журналистки  и землячки по Киеву. В своей лирической исповеди, посвященной памяти поэта, она благодарит меня за давний привет, который я аккуратно передал ей когда-то от прощавшегося со мной перед отъездом Озерова. Сейчас вспоминаю, что в том нашем прощаньи не было никаких нот безысходности. Тем более, что потом я узнавал – наш мэтр всё так же в гуще событий, затеял вместе с другими энтузиастами журнал поэзии «Арион», участвует в различных изданиях, написал еще одну книгу. Появляющееся время от времени в голубом ящике лицо его осунулось от почтенного возраста, но попрежнему светилось жизнелюбием. И вот это печальное известие застало врасплох. И сразу же замелькали перед глазами кадры того короткометражного фильма, который называется жизнь. Читая воспоминания Инны, вспомнил, что и наше с ним знакомство произошло при весьма сходных обстоятельствах.

Я тоже был обуреваем тщеславными помыслами попасть в вуз, в котором «учат на писателей». И тоже, собрав тридцатку, чтобы хватило на билет в оба конца, отправился в холодную январскую Москву, не имея там ни родных, ни знакомых. Но зато имея спрятанную в обложке паспорта заветную записку к профессору Литинститута Льву Озерову от однокурсника моей сестры известного украинского поэта Абрама Кацнельсона, которого связывало со Львом Адольфовичем не только то, что оба писали стихи, но и о стихах, и оба занимались воспитанием молодых.

До сих пор диву даюсь, как московский мэтр не отшил меня тогда, отыскавшего его в коридорах Литинститута. Я смущенно прижимал к себе пузатый коричневый портфель, а он, пристроившись у подоконника, сразу же стал внимательно читать отпечатанные на желтоватой бумаге стихи, раскладывая их в две стопки по ему одному ведомому принципу.

И в свою очередь он вручил мне записочку в журнал «Смена» к Саше Богучарову. Увы, а, может быть, и к счастью, автором «Смены» я так и не стал, хотя с Сашей потом встречались добрыми приятелями.И даже получил однажды от него предложение съездить от журнала на Сахалин, но со странным предупреждением:

- Старик, валяй, поезжай - поездка интересная. Конец года, в редакции есть деньги. Только , пожалуйста ничего не пиши, а то потом проблема пристраивать.

На Сахалине я побывал, но это уже в стороне от темы заметок.

Отвлекся я исключительно для того чтобы показать, с какой щедростью Лев Адольфович знакомил с людьми. Не каждый литератор готов был тогда делиться своими связями. Особенно это было знакомо мне по Киеву, когда я уже был достаточно известным переводчиком. Один живой украинский  классик, еврей, кстати, (или совсем некстати), облаченный в лавры премий и автор многотомников, модный публицист, которого часто печатали и «Известия», и «Литературка», когда я сделал десятка полтора переводов его стихов, похвалил их и стал просить меня опубликовать их в Москве через своих знакомых. На мой удивленный взгляд он уточнил :

-  Ну, вы же печатаетесь в «Юности», я слышал...

А Лев Озеров одним широким жестом свел меня с Михаилом Зенкевичем. Встреча наша произошла в каком-то маленьком кафе.

- Знакомьтесь, Лёня! Перед вами один из последних акмеистов. Друг Анны Андреевны и Мандельштама.

- Да будет тебе, Лёва! – мягко отвел это торжественное представление сутулый, невысокий и давно уже не юный человек в темной распахнутой рубашке. Он взял бутылку кефира и бублик, мы - по булочке и по стакану молока и втроём уселись за одним столиком. Надо ли говорить, с каким благоговением я прислушивался к их разговору. Лев Адольфович, видимо, понимая, насколько встреча неординарна для меня, говорил о вещах серьезных, упоминая в разговоре Кузмина, Гумилева, Нарбута, тогда еще неизданного. На вопрос Озерова как пишется Зенкевич ответил:

- Непечатное пишется, Лёвушка. Все в основном печальное. А редакторам это, сам занешь, не по вкусу.

Мне приходилось бывать у Озерова дома. Правда, происходило это чаще всего днем, и никого из домочадцев я так ни разу и не встретил. Встречались мы потом и на совещаниях, которые время от времени устраивались для так называемых молодых писателей.

В Литературном институте мне учиться не довелось. В тот год, когда я приехал со намерением пройти творческий конкурс, набирал курс одиозный «классик» Егор Исаев. Лев Адольфович был настроен весьма скептически, но послал меня к этому «мэтру» в издательство «Советский писатель». Просидев в коридоре полдня и понаблюдав за типами с полууголовными физиономиями, нырявшими время от времени в его кабинет, а выходящими уже вместе с ним и что-то заговорщически шепчущими ему на прощанье, я уже понимал, что жду напрасно. Но уйти было неловко. В конце концов всесильный Егор пригласил меня, потому что я был «от Озерова». Он вежливо поулыбался, помянул пару киевских своих знакомцев, чтобы создать видимость доброжелательной беседы, и промычал что-то о том, что уже имеет «свою» группу и вообще...Взгляд его был красноречив. Учеником Егора стать мне не посчастливилось. 

Но в Литературном институте я все таки немного поучился, хоть и пиратским способом: в каждый мой приезд в Москву Лев Адольфович брал меня с собой на занятия секции переводчиков, которую он как профессор вёл в то время. Я попал в группу армянских поэтов. И познакомился тогда с совершенно новым для себя пластом культуры и истории.

Сам Лев Озеров знал очень много. В Болгарии его считали за своего. Я слышал, что он  играл на скрипке. И уж сам видел, как легко он рисовал. Книги свои оформлял всегда сам.  Автографы его были с летящим рисунком автошаржа и уже ниже шел текст. Храню их все с благоговением.

Немало общих встреч остались памятью о нем. Как-то, проходя по коридору Литинститута, Лев Озеров остановился возле невысокого паренька в очках с сильными стеклами. И я послушно остановился за ним – все же на птичьих правах в заведении, двигался, не отрываясь. Обернувшись, Озеров сказал :

- Знакомьтесь, ребята. Это Лёня Сорока. Это Марк Вейцман, хороший поэт, земляк твой,  из Украины. Мне кажется, манеры письма у вас в чем-то схожи.

Потом Марк уехал работать по своему первому диплому учителем в  Черкассы и присылал мне в Киев свои детские стихи в пионерскую газету, где я уже к тому времени работал. И я, заезжая в Черкассы, проведывал его. Конечно же, образ познакомившего нас поэта при тех  встречах сразу же возникал в разговоре.

Есть у Льва Озерова короткие стихотворения, которые цитируют без ссылки, как будто у них нет автора. Вот одно из них:

Пренебрегая словесами,

Жизнь убеждает нас опять:

Талантам нужно помогать,

Бездарности пробьются сами.

Принцип этот он не только провозгласил, но и всегда ему следовал.

А его стихи о любви! Он был верным рыцарем Прекрасной Дамы. Не зря ведь именно он был составителем популярного двухтомника лирики русских поэтов «Чудное мгновенье». А вот его собственная знаменитая миниатюра о любви:

О тебе я хочу думать. Думаю о тебе.

О тебе я не хочу думать. Думаю о тебе.

О других я хочу думать. Думаю о тебе.

Ни о ком не хочу думать. Думаю о тебе.

Те чудные мгновения, которые дарит нам дружба и общение с Учителями, остаются и тогда, когда они уходят. Мы думаем о них. Только к радости и любви примешивается горечь разлуки. И от нее уже не избавиться никогда.

Леонид Сорока © Leonid Soroka